yulen_ka: (в зеркале)

Сегодня 6 лет.
Вот тут фильм про него, который сделал Саша Разгон  в октябре 2009-го.

ПОТОК СОЗНАНИЯ № НЕВАЖНО КАКОЙ

А папина свеча еще горит, так что сейчас их две рядышком, как и у Эли...

2005-2010

Feb. 6th, 2010 06:22 pm
yulen_ka: (в зеркале)

Владик - 5 лет...
yulen_ka: (июль 2009)
Саша Разгон (сайт "Мы - Израиль") сделал фильм о моем муже. Это фильм из цикла "Еврейское национальное движение в СССР" с подзаголовком "Четыре рассказа тех, кто помнит". О Владике рассказываем мы с Эли ([livejournal.com profile] imenno), Гилель Бутман и Шломо Дрейзнер, все это в сопровождении фотографий и документов. Кое-что из рассказанного и показанного здесь можно прочесть в моих воспоминаниях, особенно в той их части, которая называется "Отпусти народ мой", есть и новое. Для меня этот фильм это некая попытка уловить неуловимое и удержать неудержимое, исчезающее. Ускользающий отблеск, отзвук, оттенок, из чего и складывается суть человека - та, что помимо фактов и документов.

Фильм длится 40 минут - четыре части примерно по 10 минут каждая. Саша специально не поставил знак копирайта: мы заинтересованы в том, чтобы его копировали и на него ссылались все, кого это может заинтересовать. Я буду рада, если и вы дадите ссылку, чтобы как можно больше людей посмотрели этот фильм, и буду благодарна всем, кто поможет в его распространении. Тешу себя надеждой, что хотя бы кому-нибудь эта, практически совсем забытая страница нашей истории, которая была нашей жизнью, покажется интересной, так что не все исчезнет вместе с нами.
Фильм )
yulen_ka: (Default)
Стихотворение Эли на иврите о сегодняшнем. Придумано на кладбище. Не могу читать спокойно.....
yulen_ka: (в зеркале)

ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ ШВАТА


круг за кругом, за годом год –
время, как поглядишь, идет,
но куда? в колесе как белка?
как измерить, какою меркой?
был февраль и опять февраль,
бег на месте, и вся игра,
шват и шват, но не в этом дело –
столько тайного отшумело,
столько истин раскрыл обман,
а невидимого – туман,
много выветрилось зарубок,
много слов отшептали губы,
сколько боль уносящих слез
удержалось, не пролилось,
сколько промахов, сколько силы
пополам уже не делилось,
все удачи и все бои,
все, что надо бы на двоих,
все накопленное покуда,
сбережения или ссуда -
если все это мне одной,
то хотя бы процент какой?
как же справиться в одиночку,
можно ли отдавать в рассрочку,
дéбет-крéдит, что там еще?
хоть бы раз заглянуть в отчет,
что считается в плюс, что в минус?
как отсчитывать десятину?
в чем прозренье, в чем суета,
и когда платить по счетам?


15 февраля 2009 года. 


yulen_ka: (в зеркале)
День за днем...
Сегодня после захода солнца наступит 22-ое швата, которое продлится до завтрашнего заката.
 
 
                ПЕТЛЯ ВРЕМЕНИ
 
 
День поминовения – это всего лишь дата,
горе не помещается в клетке календаря,
но время вновь прорывается в ту середину швата,
меня за собой засасывая в зыбь того января.
Память гонит по кругу сквозь строй минут, без покровов
проступает бездонный ужас, нескончаемо длясь,
шват непреклонно катится в пропасть двадцать второго,
январь безнадежно стекает к первому февраля.
И все опять повторяется, разыгрывая по нотам
тот же самый спектакль с нами в главных ролях,
прошлое за спиною захлопывает ворота,
и тают за горизонтом паруса твоего корабля.
А я бегу за вагоном, а я голошу: «Не смеешь!
сам знаешь, что ты в ответе, уж раз приручил меня!»
Мой крик за тобой несется веселым воздушным змеем,
и дотянувшись до сути, сияет как столп огня.
 
 
26 января 2008 года.

 

 
yulen_ka: (август 2007)

К началу моих воспоминаний.
К началу воспоминаний о моей свекрови.

У семьи, где кто-то арестован, появлялось в то время множество неведомых ранее забот и хлопот: готовить передачи в следственный изолятор (пока их не запретили в связи с карантином из-за эпидемии холеры в 1970-ом), искать адвоката (когда следствие закончено, и к заключенному допускается адвокат - во время следствия не допускают никого), писать и подписывать многочисленные письма протеста, и главное - ездить на свидания. Всем этим мы занимались вместе с Майей Наумовной.

Как мы жили )
yulen_ka: (август 2007)

К началу моих воспоминаний.

Она родилась 92 года назад, в ночь с субботы на воскресенье - с 25-го на 26-ое июля по старому стилю (с 7-го на 8-ое августа по новому). Вот листок календаря с записью об этом событии, сделанной в ту ночь ее отцом:


"Дочь Амалия родилась в 4 часа ночи с субботы на воскресенье". И аббревиатура на иврите, означающая "на исходе святой субботы". Однако из-за ошибки в пересчете со старого стиля на новый (она и ее старший брат неправильно сосчитали) в официальных документах днем ее рождения было записано 9-ое августа, и именно этот день всегда и отмечался.

Она прожила на этом свете немногим больше 67-ми лет. Это ничтожно мало, но при этом в эти годы вместилась целая эпоха. Я попытаюсь рассказать о том, что слышала от нее, и что удалось запомнить.

 

Просто жизнь... )
Продолжение о моей свекрови
yulen_ka: (в зеркале)
Папа умер 21-го швата 5746-го года. 
21 год назад 21-ое швата выпало на 31-го января 1986-го года. В 2007-ом году этот день приходится на завтра, которое по еврейскому календарю уже началось сегодняшним вечером.

Владик умер 22-го швата 5765-го года. 
2 года назад 22-ое швата выпало на 1-ое февраля 2005-го года. В 2007-ом году этот день приходится на субботу, но поскольку в субботу на кладбище не ходят, то день памяти сдвинулся опять-таки на завтра, которое уже началось сегодня. 

В моем доме, как и в доме моего сына горят две поминальные свечи.

       

Пусто
Время ничего не лечит, сколько бы его ни прошло.
Азкара завтра в 1 час дня.
yulen_ka: (август 2007)

К самому началу (О моей семье).
К началу этой части (Отпусти народ мой).

Что было дальше )
Перед собранием ребят из группы пытались увещевать, отлавливая по одному. Нет, их не запугивали. Наоборот, им объясняли, что если они будут вести себя агрессивно, то могут навредить мне.
В назначенный час в аудитории собралась довольно разношерстная публика. Справа за первыми столами черным монолитом восседало партбюро, от них веяло замогильным холодом. За первыми столами слева расположились преподаватели нашей кафедры. Однако заведующий кафедрой профессор Анатолий Исакович Лурье, отличавшийся независимым и не управляемым властями характером, демонстративно блистал своим отсутствием, вместо него преподавательский состав возглавлял его заместитель профессор Анатолий Аркадьевич Первозванский.  
На задних рядах сидели студенты, и я в их числе. Кто-то из партийцев открыл собрание. Речи я не помню совершенно. Ребята держались более сдержанно и настороженно, но позиций никто не поменял. Один из партбоссов начал привычно обвинять меня в стяжательстве и стремлению получить от заграничной тетушки вожделенные миллионы. И тут вмешался профессор Первозванский: «Простите, но в заявлении сказано, что родственница, приславшая вызов, живет в киббуце, - сказал он, - а ведь тамошние киббуцы вроде наших колхозов, так что ни о каких миллионах речи быть не может!». Меня поразило во-первых, его стремление выгородить меня, а во-вторых, компетентность в израильских реалиях. Только значительно позже я узнала, что Анатолий Аркадьевич был наполовину (по матери) евреем.
Остальные преподаватели пытались смягчить ситуацию, говоря что-то общепримиряющее по поводу ошибок молодости (это обо мне). В результате всего разбирательства мне был объявлен строгий выговор без каких-либо административных последствий. Гора родила мышь.
Ребята праздновали победу, но меня не покидало чувство, что это временное отступление, что меня еще подкараулят не на публике, а в темном углу. Так оно потом и вышло, но про это позже.
 
Пока что жизнь потекла дальше и дотекла до конца апреля. В 70-ом году майские праздники плавно перерастали в конец недели, увеличивая выходные. Накануне праздника Владик пришел домой поздно, когда я уже спала (в последнее время собрания Комитета организации участились и длились допоздна). Он разбудил меня и показал только что вынутую из почтового ящика открытку из ОВИРа. В открытке нас просили срочно явиться. Слово «срочно» было подчеркнуто. По существовавшим тогда правилам после получения отказа можно было вновь подать документы только через год, так что эта открытка могла означать только неожиданный пересмотр нашего дела. Назавтра и до конца праздников ОВИР, как и все учреждения, был закрыт. Наутро выяснилось, что такие же повестки получили еще три семьи особо активных отказников (далеко не все члены организации подавали документы на выезд из соображений конспирации). Можете себе представить наши ощущения в те дни. Как только праздники кончились, Владик позвонил в ОВИР, и... ему сказали, что произошла ошибка, и ничего нового нам сообщить не могут. Такой же ответ получили и остальные. Нам было ясно, что за время праздников что-то произошло, и Колесо Фортуны, сошедшее было с колеи, снова вернулось на привычные рельсы. Только в начале перестройки, когда часть архивов рассекретилась, мы узнали, что в Политбюро противоборствовали тогда два подхода к решению сионистской проблемы. Согласно первому подходу, решить эту проблему можно было только драконовскими мерами, вырвав «заразу» с корнем. Сторонники второго подхода возражали на это, что удушение евреев СССР вызовет негативную реакцию Запада, а следовательно приведет к серьезным экономическим потерям. Они предлагали выпустить пар, вытолкнув из страны наиболее крикливых, тем самым лишив движение лидеров. В конце апреля эти либералы одержали верх – именно тогда нам и послали повестки в ОВИР. Но за время праздников держиморды снова прижали их к ногтю, и был выбран окончательный курс на массовые аресты и широкоформатную антисионистскую кампанию.
 
Тем временем у меня началась весенняя сессия. Среди экзаменов, которые мне предстояло сдать, был научный атеизм (был и такой обязательный предмет в те развеселые времена). Я вошла со всеми в аудиторию, как вдруг преподаватель заявил, что не будет принимать у меня экзамен. Я опешила: как так. «А так, - сказал он, - не буду и все». Я попыталась что-то выяснить, но он не отвечал на мои распросы, пришлось уйти ни с чем. Я попробовала поймать его через несколько дней на том же экзамене на другом факультете – с тем же результатом. Других преподавателей у этого предмета не было (может, и были, но не у нас). Все остальные экзамены я уже сдала, что делать дальше, было непонятно, хотя я и ожидала чего-то подобного со дня приснопамятного собрания. И тогда за дело взялся мой папа. Он выяснил в Ленсправке адрес «научного атеиста» и поехал к нему домой. Когда папа представился и объяснил, кто он такой, тот тут же решительно предложил ему выйти на улицу. И уже там, не боясь микрофонов, объяснил: «Мне приказали поставить Вашей дочери двойку вне зависимости от ее знаний. Это подло, и я этого делать не хочу. Не хочу участвовать в их грязных играх. Но если я поставлю ей хотя бы тройку, меня уволят. Я не боец и не герой, у меня семья, поймите меня тоже. Я выбрал такой способ, если Вы можете придумать лучший, то научите меня». Что папа мог сказать ему? Не каждый может «выйти на площадь», да и кто вправе потребовать от человека взойти на баррикады? Сколько порядочных людей бились над теми же гамлетовскими вопросами в те годы!
 
Если я не сдам этот экзамен до начала следующего семестра, меня отчислят. Проблема казалась вопиющей и неразрешимой, я не представляла, что с ней делать дальше. Как часто мы мечемся, переживаем, не можем придумать, что предпринять, строим планы, не подозревая даже, что некая неведомая нам Аннушка не только купила, а уже и пролила свое подсолнечное масло... Наконец наступило 15 июня.
 
Мы тогда снимали дачу в поселке Всеволожская под Ленинградом. Нашему ребенку был один год и 9 месяцев, и мы, как и все родители, стремились вывезти его летом из пыльного и душного города. На даче мы тоже жили вместе с родителями Владика. По утрам Владик и его папа, Оскар Яковлевич (настоящее его имя было Ошер, так было записано и в документах, но все звали его Оскаром) на электричке уезжали в Ленинград на работу, а мы с Владикиной мамой Майей Наумовной (на самом деле ее звали Амалией) оставались с малышом. Накануне, 14-го, было воскресенье, к нам приезжали гости, было хорошо. Утром 15-го, когда уже пора было спешить к поезду, на меня вдруг навалился необъяснимый черный ужас. Я вцепилась во Владика, бормоча бессмысленное: «не уходи! не уходи! я боюсь!». Он обнял меня: «Ну что ты, маленькая, в чем дело? Все же в порядке, я сегодня никуда не пойду, сразу после работы вернусь. Уже в шесть я буду дома, не волнуйся, что с тобой?!».
Он вернется домой вечером этого же дня, только через четыре года - после тюрьмы и лагеря. Вернется тяжело (и как оказалось впоследствии, безнадежно) больным, только мы про это узнаем не сразу.
В 10 часов утра калитка отворилась, и в нее вошло довольно много людей в одинаковых костюмах. Они направились к хозяйке дачи, Ирине Абрамовне, и стали ее о чем-то спрашивать. Через минуту все повернули к нашему крыльцу. Белая как полотно Ирина Абрамовна не могла вымолвить ни слова – она прекрасно понимала, что нас ждет. Когда она была еще ребенком, такие же люди пришли ночью за ее отцом и увели его на долгие 10 лет, а ее саму с мамой и маленьким братом отправили в страшную ссылку, из которой брат вернулся без ноги. 
Мне объявили, что мой муж задержан органами КГБ, и предъявили ордер на обыск. Искали дотошно и сосредоточенно. Наш маленький мальчик, видя, как книги, к которым его приучали относиться с благоговением, швыряют на пол, как волчонок бросился на гебистов с криком: «Не трогайте! Это папины книги!». На него даже не обратили внимания, мы попытались оттащить его и успокоить. Особенно заинтересовало рыцарей плаща и кинжала содержимое кухонной плиты, топившейся дровами. Они угадали – Владик накануне жег много всяких бумаг. Но он был очень аккуратен всегда и во всем, так что им не удалось найти ни обрывка – все сгорело. Досыта покопавшись в золе, один из обыскивающих направился в нашу комнату. Я преградила ему дорогу. Он недоуменно уставился на меня. «Вымойте руки», - сказала я тихо. Меня переполняла ярость, бешеная и слепая. Страха не было – для него попросту не оставалось места, все было занято яростью и ненавистью. Гебист глядел на меня как на внезапно заговорившего клопа. «Вымойте руки, - повторила я, - я не пущу Вас в комнату с такими руками». Он был здоровенный, и мог наверняка смести меня с пути одним пальцем, но подумав, как-то странно передернул плечами и пошел к умывальнику.

 
Мне тогда был 21 год и семь месяцев. Я стала безнадежно и безвозвратно взрослой в тот день - и уже навсегда. Это произошло внезапно и незаметно для меня самой, ведь еще накануне я была девчонкой, какой и следует быть в этом возрасте, несмотря на то, что была женой и мамой. Владик был старше и знал все на свете, он относился ко мне как к девочке, и мне было уютно, спокойно и надежно с ним, а теперь приходилось самой становиться той стеной, на которую опираются более слабые члены семьи.
 
Обыск закончился, воины справедливости свалили в кучу изъятые «вещественные доказательства» и сели писать протокол. Среди отложенных ими вещей я обнаружила свою записную книжку. Это была еще школьная моя книжка, с надписью «Юля Шейнкар» и довольно криво нарисованной розочкой. Записная книжка – одна из самых опасных вещей, она может стать убийственной угрозой в зловещих руках, дамокловым мечом над головами всех тех, чьи имена оказались в ней. Их могут начать таскать на допросы, шантажировать, даже если они не имеют никакого отношения к делу – кроме прочего, это хорошая зацепка для обработки человека с целью заставить его стать стукачом. В моей книжке были адреса и телефоны моих школьных и институтских друзей и других знакомых.
«На каком основании вы изымаете принадлежащую лично мне вещь?», - спросила я. Они стали тыкать мне в лицо ордер на обыск. «Это ордер на обыск в вещах моего мужа, - возразила я, - а эта вещь принадлежит лично мне, на ней есть соответствующая надпись. Вы не имеете права ее забирать». Они посовещались и вернули мне записную книжку, решив не связываться. Потом дали мне подписать протокол, собрали свои трофеи и наконец ушли, а мы начали приводить дом в какой-то порядок. Позже пришел Оскар Яковлевич и рассказал, что пришлось пережить ему. Садизму КГБ не было предела: арестовав Владика в его НИИ (обычный прием: его вызвали в отдел кадров и там взяли), они привезли его к заводу, где работал Оскар Яковлевич, вызвали того опять же в отдел кадров, объявили ему, что сын арестован, а он – Оскар Яковлевич – должен поехать с ними на городскую квартиру для проведения там обыска (ну естественно, главный криминал они искали не на даче, а в квартире). Когда он в их сопровождении спустился вниз, то увидел гебистскую машину, а в ней Владика. «Мы сейчас отвезем Вашего сына в тюрьму, - сказали ему, - а Вы пока подождите тут с одним из нас. Когда машина вернется, мы поедем к Вам домой». Трудно представить, что у КГБ не хватало машин, и им пришлось везти арестованного - в тюрьму, и его отца - на обыск, в одной машине. Но даже если и допустить, что это так, то что могло помешать им сперва доехать до тюрьмы, а уже потом приехать за Оскаром Яковлевичем? Что должен был испытать отец, видя арестованного сына? Да и обыск в обязательном присутствии одного из хозяев квартиры был простой формальностью: за несколько дней до ареста Владик, зайдя домой перед тем, как ехать на дачу, обнаружил неопровержимые следы прошедшего там тайного обыска и рассказал мне об этом.
 
Оскару Яковлевичу предстояло выдержать еще не одно испытание. В какой-то момент его сердце не выдержало, и его увезли в больницу с инфарктом. Следователи ГБ приехали в больницу и потребовали  предоставить им возможность допросить больного. На это требовалось письменное разрешение главврача, и та это разрешение дала. Шесть часов допрашивали в больнице пациента после обширного инфаркта! А ведь бывали и другие врачи: жена одного из наших друзей, арестованных вместе с Владиком, находилась в то время в больнице. Следователи приехали и туда и потребовали разрешения на допрос. Однако ее лечащий врач отказался дать разрешение, и гебисты отступили!
После инфаркта Оскару Яковлевичу пришлось уйти на пенсию. Он, работавший всю жизнь, один из столпов своего завода, на котором без него не принималось ни одно важное решение, как-то сразу сник, сдал, стал с трудом ходить. В 73-ем у него случился очень сильный инсульт, врачи отступились. Спасла его замечательный врач-кардиолог, профессор Фрида Моисеевна Василевская, которую привез к нам домой один из наших друзей. Фрида Моисеевна подарила Оскару Яковлевичу еще пять лет жизни. Он смог дождаться сына, приехать с нами в Израиль, выучить, а точнее вспомнить изучавшийся им когда-то в хедере иврит. Все окрестные ребятишки обожали его, вечно крутились возле него, когда он сидел на улице рядом с домом, называли его дедушкой и рассказывали про все свои дела. Общался он с ними, разумеется, на иврите.
 
Но все это будет потом, а пока еще длилось это 15-ое июня 1970-го года, перечеркнувшее нашу жизнь. Надо было что-то предпринимать. Я выяснила кто еще из ребят арестован, позвонив из телефона-автомата на станции, встретилась кое с кем, обдумала план на завтра. Майя Наумовна и Оскар Яковлевич смотрели на меня, надеясь, что я скажу им, что делать дальше. Как ни странно, оказалось, что у меня есть ответ - разумеется, ни о каких стратегических планах речи не шло, но какие тактические шаги нужно предпринять, я примерно знала. Завтра надо было поехать в Большой дом – так в Ленинграде называлось здание КГБ на Литейном проспекте. Фасад его был облицован мрамором из кладбищенских плит. В тридцатые годы, когда дом облицовывали, эти могильные плиты валялись на тротуаре, и прохожие могли прочесть надписи на них, например: «Его превосходительству такому-то», «Его сиятельству имярек» и пр. Об этом я прочла в книге Ефима Григорьевича Эткинда «Записки незаговорщика». Здание это простиралось на целый квартал, включая в себя и знаменитую Шпалерную тюрьму, где находился кроме прочего и следственный изолятор КГБ.
Так вот, мне надо было поехать в приемную КГБ и попытаться выяснить, где Владик, предъявлено ли обвинение, и если да, то по каким статьям. Еще нужно было узнать, принимают ли передачи, и что туда можно положить. И еще необходимо было во что бы то ни стало достать уголовно-процессуальный кодекс (УПК).
 
За несколько недель до этого дня Владик дал мне почитать «Памятку для тех, кому предстоят допросы», написанную математиком и поэтом Александром Сергеевичем Есениным-Вольпиным (я знаю, что впоследствии большой популярностью пользовалось другое пособие - «Как быть свидетелем», которое написал Владимир Альбрехт, но это было намного позднее). «Памятка» Есенина-Вольпина произвела на меня огромное впечатление и невероятно помогла мне потом. Я ведь понимала, что скоро меня станут вызывать на допросы, и надо было знать, как себя вести. Дома «Памятки» уже не было, наизусть я ее не запомнила, помнила только основной смысл – свидетель не бесправен, как ему пытаются внушить следователи. Одним из советов автора было детальное изучение УПК, чтобы иметь представление о правах и обязанностях как следователя так и свидетеля.
  
Потом я села возле плиты. Прежде всего, выписав на бумажку нужные телефоны, я бросила в огонь ту самую записную книжку. Имена и адреса, шевеля страницами, уплывали с них в небытие, превращаясь в прах и становясь безопасными для своих хозяев. Потом настала очередь тетрадки моих стихов, обесчещенных бесстыдными руками и взглядами копавшихся в них утром насильников. Тетрадка тоже была еще школьная, стихов было довольно много. Отвращение не давало мне даже перелистать ее на прощанье. Так эти мои юношеские стихи и исчезли навсегда и из мира и из моей памяти. Осталось только одно, намертво вцепившееся в какие-то неведомые нейроны в моем мозгу, так что никакие передряги не смогли его оттуда вытряхнуть. Так и дожило оно, единственное из всех, до наших дней. Оно не имеет никакого отношения к тому, о чем я пишу в этих записках, потому что было написано еще до моего знакомства с Владиком. Но раз уж ему удалось уцелеть после того аутодафе, мне хочется привести его здесь, пусть оно станет памятником мне-ушедшей:
 
 
     Слышишь улицы грохот за окнами,
     и трамвая натруженный звон?
     Что-то вдруг оборвалось и охнуло,
     снова старый, неснившийся сон:
 
     где-то есть за рекой околдованной,
     где дремучий, таинственный лес,
     старый замок, деревьями скованный,
     там, где принцы целуют принцесс.

     Где-то старая сказка кончается,
     мед и вина рекою текут,
     и кого-то впотьмах дожидаются,
     и кого-то к венцу поведут.

     И по замку сверкающим инеем,
     неприкаянная и не та,
     тихо бродит мечта моя синяя,
     моя глупая сказка-звезда.
 
     Слышишь улицы грохот за окнами?
     Одинокий, трепещущий звон...
     Что-то сердце забилось и екнуло -
     в замке свадьба иль плач похорон?


Я смотрела на погребальный костер, на котором сгорала моя юность, и готовилась к новой беспощадной жизни.
 
Мои университеты - №1.
 

 
yulen_ka: (август 2007)

К самому началу (О моей семье).
К началу этой части (Отпусти народ мой).

Вернемся к нашим баранам. Мы остановились на том, что наши староста, комсорг и профорг спросили Владика, что же писать в характеристике. 

Как развивались события )
Следующим этапом была подпись секретаря факультетского бюро комсомола. Его Владик нашел в общежитии. На его стук дверь открыл парень в одних трусах. Владик извинился и объяснил суть дела. Тот взял бумажку, пробежал глазами и тут же в дверях подписал. Дальше были еще какие-то комсомольские деятели, но все время, пока дело зависело от студентов, проблем не возникало. Наконец очередь дошла до секретаря парткома института. Этого персонажа звали товарищ Мардасов (воистину  Бог шельму метит!). Выслушав Владика, он заявил ему коротко и ясно: «Не подпишу!». Все попытки объяснить, что подпись требуется для представления в ОВИР, т.е. в официальную советскую организацию, ни к чему не привели. Все наши планы подачи документов оказались под угрозой. Где можно найти управу на партийного начальника? Правильно, у партийного же начальника большего ранга, то есть в горкоме партии. И Владик пошел в Смольный.
В Смольном располагались два учреждения: горком и обком. «Я хочу записаться на прием к секретарю горкома», - сказал Владик в окошечко «Справочного». «Секретарь горкома сегодня не принимает, - ответили ему, - но принимает секретарь обкома. Если Вас это устроит, Вы можете обратиться к нему». Обком круче горкома, так что Владика это устроило. «Тогда пройдите прямо по коридору, кабинет такой-то. В порядке живой очереди». Пораженный демократичностью заведения (никакой предварительной записи, живая очередь!) Владик подошел к кабинету. На двери было написано «тов. Варсобин», возле нее сидело два человека. Когда подошла его очередь, Владик зашел в кабинет. Выслушав его, сидящий за столом человек, ни слова не говоря, подвинул к себе телефон, и набрав номер, сказал в трубку: «Тут поступила жалоба на партком Политехнического». Трубка принялась что-то объяснять, Варсобин перебил: «Это дело государственных органов решать, давать разрешение на выезд или нет. А Ваше дело предоставить все необходимые этой организации документы». Он повесил трубку и сказал: «Завтра Вы можете прийти в институт, Вам все подпишут». Назавтра мы пришли в институт вдвоем и зашли в кабинет Мардасова. Тот, красный как рак, не глядя на нас взял бумагу, поставил подпись и печать, и молча вернул нам. Следующей и последней требовалась подпись ректора, которая была получена буквально за две минуты.
 
С Варсобиным мне доведется встретиться в конце 70-го года. Тогда он был уже главным редактором «Ленинградской правды», а мы, жены арестованных, пришли к нему на прием. Держался он крайне корректно, без чиновничьего хамства, и даже с некоторым сочувствием. Разумеется, ничего конкретного он сделать не мог, это было ясно и ему и нам. Я уже не помню, что именно мы хотели от него получить и зачем приходили. Очевидно, какой-то смысл в этом все же был.
Имя Ворсобина всплыло недавно, во время только что прошедшей ливанской войны в связи с очень неприятной историей. Вы, вероятно, помните, как журналистка «Московского комсомольца», раненая ракетой в Кирьят Шмоне, написала весьма сочувственный репортаж, который заканчивался мыслью, что Израиль проигрывает информационную войну, потому что не хочет размахивать окровавленными телами своих детей перед кино- и телекамерами всего мира. И что такой подход – счастье для израильских детей. Статье сопутствовал весьма политкорректный комментарий заведующего отделом газеты Владимира Ворсобина. В этом комментарии он поправлял незадачливую корреспондентку, объясняя ей и читателям про несчастных ливанских детей, про ужасы  и преступность войны и т.п. Через несколько дней была напечатана новая, заново переписанная статья той же журналистки, на этот раз ужасавшейся зверствам израильской военщины и кровожадностью израильских девочек, пишущих приветствия на приготовленных к стрельбе по мирному Ливану ракетах.
Возможно, это тот же самый человек. Что ж, секретарь обкома – всегда секретарь обкома, даже когда обкомов уже нет. И все же я по-прежнему благодарна ему за ту помощь, которую мы от него тогда получили. Я уверена, что ему ничего не стоило самоустраниться и ничего не сделать, никто из вышестоящего начальства его бы за это никогда не упрекнул, скорее наоборот.

Дополнение: благодаря расследованию, проведенному нашим старинным другом Юликом ([profile] yuly - оказывается хотя он уже давно ЖЖ-юзер, но почему-то комментирует мои писания анонимно), выяснилось, что человека, помогшего нам получить характеристику, и впоследствии бывшего главным редактором «Ленинградской правды», звали Андреем Константиновичем Варсобиным. Так что Владимир Ворсобин из современного «Московского комсомольца» не имеет к нему никакого отношения.
Кстати, Юлик был свидетелем и участником многих событий, о которых я собираюсь написать.
 
 
И вот 6-го августа 69-го года мы со всеми необходимыми документами пришли в ОВИР. Как пелось в уже упоминавшейся раньше залихватской, не страдавшей избытком рифм песенке тех лет:
 
В ОВИРе сердитая тетя спросила, куда я хочу.
- В Израиль, - ответил я, - к тете, без тети я жить не могу!
          Тюрлюлю-тюрлюлю-тюрлюлю, 
          тель-авивскую тетю люблю!
Шумит Средиземное море, и бьется о берег волна,
и ходит по берегу тетя, и ждет-не дождется меня.
         Тюрлюлю-тюрлюлю-тюрлюлю, 
         тель-авивскую тетю люблю!
 
Сердитая тетя в ОВИРе дала нам нескончаемые анкеты, восходящие ко временам гражданской войны. Мы долго с ними мучились, но наконец, заполнили, и наши документы были приняты.
 
Ждать пришлось недолго: ровно через два месяца, 6-го октября 69-го года, мы получили отказ.
Владик начал ходить с кляузами по разным инстанциям. Особенно интересным был разговор с замначальника УВД Ленинграда генералом Смирновым, который высказал следующую сентенцию: «Ну вот Вы пишете всюду о воспитании ребенка. А где лучше можно его воспитать: в Советском Союзе, где живут сотни миллионов людей, или в Израиле, где всего-то 14 миллионов?» Мы потом долго гадали, откуда у генерала такие «точные» данные о населении Израиля. Решили, что это следствие Шестидневной войны: представить себе, истинные размеры народа, победившего накачанные советским оружием и советниками Египет, Сирию и Иорданию, он просто не мог, инстинктивно увеличил в два с половиной раза. А сама идея, что качество воспитания зависит от количества людей в стране, была крайне оригинальной и самобытной.
От генерала Смирнова Владик получил письменный отказ – вещь абсолютно неслыханная! Все отказы давались только устно, попытки получить хоть какой-то документ ни к чему не приводили. Но раззадоренный спором об уровне образования генерал в запальчивости написал красными чернилами поперек заявления: «Отказ подтверждаю». Смотрите: это настоящий раритет, таких документов не было ни у кого!
 
 
 
Тем временем начался новый учебный год, прошла зимняя сессия, а меня никто не трогал. Это казалось странным. Однако вскоре все прояснилось. Дело в том, что 70-ый год был юбилейным: в этом году исполнялось 100 лет со дня рождения Ленина, и вот ленинский комсомол объявил, что в марте (как раз перед апрельским юбилеем) будет проведен «всесоюзный ленинский зачет», то есть всех комсомольцев проверят на годность, и оставят только тех, кто ее докажет - по типу чисток тридцатых годов. Все понимали, что это чистая формальность, что всех через этот зачет проведут, просто придумано мероприятие для галочки. И точно так же мне было ясно, что меня в результате этого зачета исключат из комсомола, что тогда означало автоматическое исключение из института. Делать было нечего, я стала ждать расправы, дата которой уже была назначена.
На собрание пришла вся группа – явка была обязательна. Кроме того, от бюро факультета присутствовало двое: Ефимов (русский) и Исраэлит (еврей) – очевидно, подбирали специально «для объективности». В течении получаса зачет быстренько поставили всем остальным, и очередь дошла до меня. Ефимов представил дело и объявил, что налицо измена родине, стремление к хищническому обогащению, и агрессия по отношению к миролюбивым арабским народам. И тут вдруг заранее запланированный ход событий оказался неожиданно нарушен: группа повела себя непредсказуемо – она посмела иметь свое мнение! Стихийно образовались три части: в одной из них оказалось четыре пламенных комсомольца с ярким антисемитским душком, рвавших глотку, требуя сурово покарать меня. Во вторую, самую большую группу вошли все те, в ком была еврейская кровь (чистокровные евреи, половинки, четвертинки и восьмушки) и двое русских ребят - все они яростно встали на мою защиту. Немногочисленные оставшиеся молчали и не вмешивались в происходящее.
Теперь вспомните антураж: 70-ый год, советская власть в самом соку, ни о каких грядущих переменах ни у кого и мысли нет. И - студенты четвертого курса, у которых через пару лет распределение, а куда распределят – зависит от начальства, могут в Ленинграде оставить, а могут услать в Тьмутаракань. Казалось бы, кто же будет рисковать собственным будущим?
Но мои защитники стояли несокрушимой стеной, вскакивая с места и приводя невероятные аргументы, из которых я от возбуждения, к сожалению, почти ничего не запомнила. Интересно повели себя и члены комиссии: время от времени Ефимов вставал и с жаром выкрикивал: «Комиссия считает, что...» дальше шло что-то соответствующее генеральной линии. Едва он садился на место, как вставал Исраэлит и повторял одну и ту же фразу: «Ефимов говорит только от своего имени», после чего садился. В какой-то момент после очередного выпада нападающей четверки вскочил Мишка Лаврентьев, приехавший в Ленинград учиться из глухой, почти полностью вымершей валдайской деревни, и срывающимся голосом заорал: «прекратите этот антисемитский бардак!» Я только ошеломленно хлопала глазами, изо всех сил удерживая отпадающую челюсть. Драчка продолжалась часа два и не кончилась ничем. В конце концов Ефимов объявил, что дело передается на бюро факультета.
Домой я не шла, а летела, меня переполняло ощущение счастья. Я не обольщалась: заседания бюро факультета были закрытыми, никто, кроме членов бюро, туда попасть не мог (включая и меня). Ясно было, что они потихоньку исключат меня, и на этом все закончится. Дело было вовсе не в моей дальнейшей судьбе, а в изумительном чувстве дружбы и порядочности, в бесконечной благодарности, которую я испытывала. Помните, я рассказывала, как школа отбила нас от КГБ в истории с походом в синагогу? Теперь во второй раз в моей жизни происходило нечто подобное. Как через много лет после этих событий скажет Михаил Щербаков:
Знай, все победят только лишь честь и свобода,
да, только они, все остальное не в счет!
Однако напрасно я думала, что на этом в моей истории можно поставить точку. Через несколько дней состоялось заседание бюро факультета. Я, естественно, там не присутствовала, поэтому о произошедшем знаю по рассказам. Когда на голосование был поставлен вопрос о моем исключении, неожиданно встал Андрюша Кауфман, учившийся на нашем потоке в параллельной группе. Мы почти и знакомы-то не были, только кивали друг другу при встрече. Андрюша сказал, что у него нет сомнений в том, что соображения у тех, кто требует исключения, антисемитско-расистские, поэтому голосовать он не намерен. «Если вы Юлю исключаете, то и меня исключите заодно», - сказал он и, положив на стол комсомольский билет, вышел из комнаты. Тут же встали еще несколько евреев, молча положили свои билеты и тоже вышли. Начальство перепугалось: это уже был бунт, а за бунт по головке не погладят - если эта история вылезет наружу, будет скандал. Ребят поспешно догнали, чуть не силой всунули им их билеты, и сообщили, что решение будет найдено в ближайшее время. Через несколько дней было объявлено, что мое персональное дело возвращается для вынесения окончательного решения назад в группу, но собрание группы будет расширенным, в нем будут участвовать и представители партбюро факультета.

 

Продолжение следует.
 
 
yulen_ka: (август 2007)

К самому началу (О моей семье).
К началу этой части (Отпусти народ мой).

Память ведет себя непоследовательно и зигзагообразно, и следуя ее причудам, я отклонюсь немного в сторону от сюжетной линии моего рассказа. Обещаю клятвенно, что вернусь к той самой точке, с которой меня сейчас потянуло куда-то в бок.

Немного философии )
Земля Израиля на иврите называется Эрец Исраэль (ударение в обоих словах на букву Э). Поскольку всем и так было понятно, о какой именно земле идет речь, слово Исраэль часто выпадало, и говорили просто: Эрец.
Как-то в компании все то и дело страстно повторяли, как же мы хотим как можно скорее попасть в Эрец, и все время поднимали бокалы за то, что мы все еще приедем туда, в Эрец! Одна из присутствовавших при этом девушек наклонилась к моему мужу и смущенно спросила: «Владик, а почему это вы все так хотите поехать в Вырицу?» (Вырица – дачный поселок под Ленинградом).
 
Итак, почему же мы все так стремились в «Вырицу»?
В одной из песен, которые были тогда популярны в нашей среде, были такие слова:
 
Здесь нет капитализма, и право есть на труд,
но все же на работу евреев не берут,
здесь право есть на очередь за водкой и мацой,
но права нет на очередь за визой выездной.
 
Да, разумеется, в первую очередь именно антисемитизм толкал людей к мысли об отъезде. Конечно, не он один, но он был одним из сильнейших факторов. История повторяется: чтобы евреи поняли, что пора выходить из Египта, должен был прийти «фараон, не знавший Йосефа», и закрутить гайки до предела. У каждого из повторявших вслух и про себя со страстью чеховских трех сестер: «В Эрец! В Эрец!», был в загашнике свой личный горький перечень щелчков по носу и зазубрин на чувстве собственного достоинства.
 
Владик Могилевер был круглым отличником, гордостью класса, и когда в третьем классе по всем школам района отбирали лучших учеников для только что открывшейся первой английской школы, учительница с радостью назвала его имя пришедшему в класс инспектору. Тот скривился и громко при детях прошипел: «Этого – не надо!». Шел 49-ый год, и «эти» действительно были никому не нужны. Но прошли годы, и когда в 57-ом году он кончал школу, зловещий культ личности уже давно ушел в прошлое. Безусловный золотой медалист – в этом ни у кого не было сомнения. И вот все экзамены позади, отметки получены... почти все. Нет результатов сочинения, не присылают из РОНО, и все тут. Июнь прошел, июль кончается, срок подачи документов в институты подходит к концу, а оценок нет, нет и аттестатов. И все понимают, в чем дело: евреям не хотят давать медали. Про это говорят вполголоса учителя и родители. И учитель труда – бывший рабочий, приехавший в Ленинград из украинской деревни, не скрывая слез, говорит Владикиной маме: «Мне стыдно! Стыдно перед Вами и перед детьми. Стыдно, потому что я – фронтовик – ничего не могу сделать!» А потом, когда аттестат в последнюю минуту все же был получен (пятерку переправили на четверку, вместо золотой медали дали серебряную), у Владика отказались принять документы в институт точной механики и оптики (ЛИТМО). Без объяснений: не примем, и все. Мол, что спрашиваешь, идиот – в зеркало погляди! О матмехе университета, о котором он мечтал, и речи идти не могло: все знали, что евреев туда не берут категорически. Спасибо, взяли в электротехнический (ЛЭТИ). Учил то, что было неинтересно, пропадал днями и ночами на кафедре математики. Хотели оставить в аспирантуре при кафедре – куда там!
Что-то подобное было у всех и в каждом поколении. Мы были даже не пасынками - подкидышами.
 
Через много-много лет, в 98-ом году, в очередной раз пытаясь что-то понять в наших взаимоотношениях с «доисторической» родиной, я напишу такое стихотворение:
 
            
                РОССИИ
 
Что-то там рисуется на горизонте.
Ты меня под ядерный свой спрячешь зонтик,
драный, деревянный, с поредевшим дерном,
рдяной дрянью дареной, родней ядреной.
Зонт застыл зениткой, мир со стоном тонет,
изнутри себя не защитить бронею,
небо над тобою бдит бельмом болотным,
то пальнет напалмом, то чернеет сотней.
Падалью запахло да балдой с попойки,
а глаза давно склевала птица-тройка,
больше не кукует, видно, песня спета.
- Много ли осталось? - Не дает ответа.
В рабстве омерзительна, страшна в свободе,
ты меня забыла, лучшая из родин -
плод постылый, нежеланный, да аборт подпольный -
ты так часто предавала, что уже не больно?
Свято место будет пусто, тем оно и свято,
пуповину не отрезать, и родство не спрятать,
берега багровой браги Бог оберегает.
Исполать! Бесплотна плата - пыль да боль слепая...
 
 
Кстати об «исторической родине». Этот термин, который сейчас употребляют повсюду, придумал тогда Владик. «Мясо было нашим», господа! Копирайт, так сказать.
Этот термин понадобился, чтобы обосновать наше право на отъезд. Нужен был какой-то аргумент в ответ на обвинения в измене родине, если не в уголовном (до поры до времени) смысле, то в морально-этическом. И Владик придумал и написал в одном из коллективных писем: Израиль – наша историческая родина. Так и пошло. А потом кто-то из остряков предложил называть СССР – доисторической родиной – от противного. Я не помню уже, кто это был, но кто-то из нашей компании, это точно.
 
Когда уезжал Саша Бланк (я о нем писала в первой части этого рассказа), Владик поехал провожать его в Москву. Тогда, в 69-ом из Ленинграда еще невозможно было улететь в Израиль, эта возможность появится только в 71-ом. В Москве знакомые и незнакомые московские сионисты устроили отвальную. Владик привез в Ленинград магнитофонную запись этой отвальной, там было много новых для нас песен. Особенно понравились нам смешные песенки какого-то Гарика – про еврейских пиратов и про еврейских индейцев и еще в том же духе. Только через несколько лет мы узнаем, что этого Гарика зовут Игорь Губерман.
 
В мае 69-го Владик написал свое знаменитое письмо в Биробиджан. Ответ мы знали заранее, но интересно было посмотреть, как они вывернутся. Однако такой откровенности не ожидал никто. Привожу текст переписки полностью. Позднее она была переправлена в Израиль и напечатана в альманахе «Ами», издававшемся двумя иерусалимскими студентами. Один из них, Владимир Фромер, стал сейчас довольно известным писателем (в этом же номере альманаха были впервые в мире напечатаны знаменитые «Москва-Петушки» Венички Ерофеева. Да-да, не в америках или европах, а в Иерусалиме).
 
Письмо первое:
 
 
 
Ответ:

Письмо второе:

И ответ на это письмо:

Комментарии, как мне кажется, излишни. Особенно пикантно выглядит сообщение, что именно в 1948 году контингент учащихся в еврейской школе дошел до минимума, и родители попросили перевести их детей в русские школы. Ну разве не прелестно?

 

В следующий раз я продолжу свой рассказ об эпопее с моей характеристикой. Но не обещаю вам, что никогда больше не буду отвлекаться и растекаться по древу. Кто знает, в какие еще дебри вздумается прогуляться моей своевольной памяти?
 
yulen_ka: (август 2007)

К самому началу (О моей семье).

Прошедшая ли дата, отмерившая уже весьма солидный срок моего пребывания в Израиле, или же захватывающие, поражающие воображение воспоминания [personal profile] karmit о ее пути в Израиль, заставили меня в последние дни оглянуться и попытаться проследить события, приведшие меня сюда. Для этого придется вернуться довольно далеко в прошлое. Приглашаю с собой всех тех, кому такое путешествие вспять по оси времени не кажется слишком скучным и утомительным.

 
Как это было в 60-ые... )
В детстве-отрочестве Израиль присутствовал в моей жизни, но не прямо, а косвенно: в Израиле жила семья бабушкиного брата Хаима, туда мечтала уехать бабушкина сестра тетя Этка. Двадцать лет добивалась разрешения на выезд Суламифь - сестра Шифры, жены Хаима. В конце концов ее, безнадежно больную раком отпустили в Израиль умирать. Было это в середине 60-х.
 
Существует общепринятое клише, приписывающее пробуждение еврейского самосознания в Советском Союзе исключительно влиянию Шестидневной войны 67-го года. Разумеется, та победоносная война Израиля привела к небывалому всплеску еврейской самоидентификации, особенно среди молодежи, но эта самоидентификация не возникла из пепла как птица Феникс, как это принято изображать. Я могу свидетельствовать о том, что происходило в Ленинграде до Шестидневной войны - в 64-ом и в последующие годы, но по рассказам очевидцев знаю, что и до 64-го года в праздник Симхат Тора наблюдалась та же картина: забитый до отказа так, что яблоку некуда упасть, двор синагоги, толпа молодых людей, выплеснувшаяся со двора на Лермонтовский проспект, милиция, вынужденная перекрыть движение.
 
Осенью 66-го года я начала учиться на физико-механическом факультете Ленинградского Политехнического института (ЛПИ). Как раз тогда, когда мы – новоявленные первокурсники отбывали трудовую вахту в колхозе, на дверях деканата нашего факультета был вывешен зловещий приказ об отчислении с пятого курса (!!!) пятнадцати человек, носивших исключительно еврейские фамилии. Приказ этот явился следствием пребывания курса летом на практике в военном лагере. Эту практику вела военная кафедра – предмет, в то время обязательный для всех студентов мужского пола.
О том, что произошло в лагере, я знаю по рассказам – об этом шушукался потом весь институт. Военспецы проявили вполне анекдотический ум и грамотность, воплотив в жизнь все истории про «копать от забора до обеда», «от меня до следующего столба шагом марш!», «бонба завсегда падает именно в епицентр» и т.п. Ребята не захотели попридержать ехидство и остроумие до осени, когда этот предмет был бы навсегда сдан, и солдафоны перестали быть опасными - в результате приговор был пришпилен к двери деканата. Отчисление с пятого курса по требованию военной кафедры означало волчий билет, то есть полную невозможность продолжить образование где бы то ни было. И тогда в ход пошла «тяжелая артиллеПавел Петрович Кадочниковрия».
Однокурсником и закадычным другом всех отчисленных был Петя Кадочников – младший сын Павла Петровича Кадочникова – знаменитейшего киноактера, красавца (см. снимок),
 лауреата государственных (сталинских) премий, сыгравшего в культовых военных и послевоенных фильмах, таких как «Иван Грозный», «Подвиг разведчика», «Повесть о настоящем человеке», «Укротительница тигров» и др. 
И вот интеллигентнейший, скромнейший Павел Петрович, нацепив на пиджак все свои регалии, отправился спасать друзей сына. Ему это удалось – перед майором Федотовым из «Подвига разведчика» и Алексеем Мересьевым из «Повести о настоящем человеке» военная кафедра дрогнула, приказ об отчислении был аннулирован.

О Пете Кадочникове мне хочется рассказать подробнее. Воспитанный в семье, где антисемитизм ощущался омерзительной низостью, дружа с евреями и постоянно общаясь с ними и их семьями, он постепенно "объевреился". Друзья в шутку звали его Пиней, и он вскоре начал сам так представляться. Рассказывали, что дошло до того, что даже родители стали постепенно так его называть.
 
Пиня Кадочников был одним из ведущих актеров «Театра ЛПИ», знаменитого в студенческой (и не только) среде Ленинграда. Театр был, конечно, самодеятельным, но уровень его поражал. И вот в конце 66-го года ребята поставили на сцене театра «Голого короля» по пьесе Шварца. Слухи о будущем спектакле поползли по институту и по городу. Народ валом валил на репетиции и уходил, заговорчески шепчась и хихикая. Еще до генеральной репетиции спектакль был запрещен. И тогда незаменимый Павел Петрович опять ринулся в бой. Куда он ходил и на кого нажимал, я не знаю. В результате была разрешена генеральная репетиция, на которую категорически запрещалось пускать кого-либо из публики, кроме представителей властей, которые должны были решить судьбу спектакля.
Брат моей подруги и однокурсницы Иры учился в одной группе с Пиней и многими другими актерами, поэтому Пиня вызвался провести нас с ней в зал. Мы ползли за ним по каким-то чердакам и винтовым лестницам, пока наконец не затаились в одном из задних рядов. Зал был забит военными в форме и без. Светлым пятном на этом фоне были только Павел Петрович Кадочников с женой. Поднялся занавес.
Я думаю, что всем – и актерам и начальству - было ясно, что этот спектакль последний, что премьеры не будет. Артисты играли раскованно и дерзко. Волшебный горшочек вместо конвенционального «Ах, мой милый Августин», наигрывал «Бублички». Никогда не забуду, с каким выражением Пиня, игравший роль военного министра, бросал в лицо враждебному, пахнувшему мертвечиной залу: «Наша система держится на непроходимых дураках!». Удивительно, что ребятам дали доиграть до конца. Разумеется, спектакль запретили.
 
В июне 67-го года во время весенней сессии, когда мы с Ирой готовились к экзамену у нее дома, туда позвонил Пиня и восторженно спросил с еврейским акцентом: «И таки как вам нравится наша агрессия?». Так для меня началась Шестидневная война.
 
Через много лет в Израиле я увидела тоненькую книжечку: Аркадий Стругацкий, Борис Стругацкий, Петр Кадочников. «Дни затмения». Имя Петра Кадочникова было обведено черной рамкой, и я похолодела. Позднее я узнала, что произошло: Пиня (который к тому моменту ушел из физики и механики и был уже известным актером) с женой поехали в отпуск в Прибалтику. Там на пикнике произошел несчастный случай: он упал с дерева. Дочь рассказывала потом, что отец часто забавлялся тем, что, уцепившись за макушку дерева, опускался на землю, как на парашюте. В тот роковой момент он забрался на сосну, а сосна - дерево хрупкое. Светлая ему память...
 
Простите за отступление, и вернемся к тому, о чем, собственно, у нас шла речь.
О том, как относился к Израилю мой папа, я рассказывала в главе о нем, так что не буду повторяться.
В октябре 67-го года на праздновании Рош а-Шана в доме моей бабушки я познакомилась с моим будущим мужем, об этом я уже писала. К тому моменту муж уже был одним из учредителей и руководителей ленинградской подпольной сионистской организации. Наш друг Гилель Бутман - один из участников тех событий - в своей книге «Ленинград-Иерусалим с долгой пересадкой» рассказал о том, как эта организация образовалась, и о ее деятельности до разгрома и арестов. Рассказал он в этой книге и о нашей свадьбе. Глава так и называется: «Об одной веселой свадьбе без кавычек» (начиная со слов «На моих глазах Владик и Юля вили свое семейное гнездо»).
 
Кроме шуточной магнитофонной пленки, приготовленной нами, о которой упоминает и Гиля Бутман, друзья приготовили свою запись. Там, в числе других забавных шуток, разным людям предлагалось ответить на вопрос: что бы вы пожелали молодоженам в день свадьбы. Один из ответов был: «Свадебное путешествие в один конец». Это было то, о чем все мы мечтали, но мечта эта тогда казалась недостижимой. Разрешения на выезд получали только редкие одинокие пожилые люди. Положение изменилось в конце 68-го года, когда из Литвы и Латвии начали неожиданно выпускать людей целыми семьями. Прибалтика всегда была более либеральной, поэтому то, что люди начали уезжать оттуда, еще ни о чем не говорило. В начале 69-го года получил разрешение наш друг и член организации, (уже ленинградец!) Саша Бланк. Саше было тогда 45 лет, однако он был одиноким инвалидом войны, так что полученное им разрешение еще не сулило нам никаких радужных надежд, но мы с мужем и маленьким сыном решили подавать заявление в ОВИР. Этот шаг требовал преодоления множества бюрократических преград. Прежде всего требовалось получить вызов из Израиля. Мы могли бы попросить вызов у Хаима, но брат бабушки считался слишком дальним родственником, поэтому нам пришлось попросить прислать нам фиктивный вызов. Вызов пришел от незнакомой нам женщины, которую решено было объявить старшей сестрой Владикиного папы. Совсем как в шуточной песенке, которую мы тогда пели: «Люблю тель-авивскую тетю, мне вызов прислала она». Хоть наша «тетя» жила и не в Тель-Авиве, но мы ее тоже очень искренне любили.
 
Следующим номером нашей программы стало получение характеристик с места работы (мужа) и учебы (моего). У Владика все прошло вполне гладко. Кажется там, как и требовалось, было какое-то собрание, но достаточно мирное. К нему вообще очень хорошо относились на работе. Когда после его ареста их отдел на каком-то собрании ругали за невыполнение плана, кто-то из сотрудников зло сказал начальству: «Нашего математика арестовали, а теперь Вы требуете от нас расчетов, которые никто, кроме него, сделать не может».
Я училась тогда на третьем курсе. В институтах получение характеристики включало в себя прохождение нескольких этапов, начиная с группы, и кончая ректором. И вот на последний экзамен весенней сессии в июне 69-го года мы отправились вдвоем. Я зашла в аудиторию на экзамен (кстати, по политэкономии), а Владик отловил нашу "тройку" - старосту, комсорга и профорга, и сказал им: «Ребята, я решил увезти Юлю в Израиль, так вот для подачи документов требуется характеристика» (поскольку он был на восемь лет старше нас, то его слова звучали очень авторитетно). «А чего писать-то?» - спросили ребята. Этого действительно никто не знал. Какая должна быть характеристика? Если плохая, то как можно отпустить такого человека, он же опозорит страну! А если хорошая, то как же можно его отпустить, раз он такой ценный кадр!

 

Продолжение следует (в том случае, если мой рассказ хоть кого-то заинтересовал).
yulen_ka: (фотография)
Тяжелый день... В прошлом году 1 февраля попало на 22 швата. В этом году календари разбежались, и 22 швата будет 20 февраля, значит и день памяти тогда же. Но для меня и этот день болит. Впрочем, болит всегда. Почему мы зацикливаемся на датах? Почему я тешу себя надеждой, что после 22 швата мне станет легче?
Шват это вообще тяжелый месяц: 9 швата умер отец моего мужа, 21 швата умер папа, а 22 - муж.
Но ведь еще есть и 15 швата - Новый год деревьев, праздник, когда по всему Израилю все - и взрослые и дети - сажают деревья. А 24 швата родилась Айечка - пусть будет здорова и счастлива долгие годы!
Сейчас едем на кладбище...

Profile

yulen_ka: (Default)
yulen_ka

April 2015

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
26 27282930  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 22nd, 2017 06:34 am
Powered by Dreamwidth Studios